«Пирог Облаков», заметка 3
— Как поживаете, малютки-рейверы? — спросила Лена, доставая сигарету этому странному парнишке. Я задумался.
Бродвей. Наверное, в каждом более-менее крупном городе есть такое особенное место, где собираются разные субкультуры, фрики, психи, отбросы человечества и социологи. У нас это Бродвей. Вы не подумайте, он совершенно не похож на улицу в Нью-Йорке. Здесь нет театров, здесь не ставят мьюзиклы. Наш Бродвей не тянется через весь город — ему это совершенно не нужно. Да и если бы внезапно понадобилось, он бы все равно не смог, так как тогда пришлось бы сносить некоторые дома. А люди не любят, когда сносят дома, особенно желтыми бульдозерами. К сожалению, городской парк подобной техники, располагает только желтыми бульдозерами и розовыми блядьмобилями, которыми пользуются чиновники в нерабочее время, что само собой подразумевает некоторое раздражение жителей при малейшем упоминании о сносе дома. Бродвей не может существовать без людей и поэтому никуда не тянется — тихо существует в одном месте.
Несмотря на громкое название, это местечко не с виду не представляет из себя ничего особенного. Наверное, его нарекли так исключительно «по приколу». Ну, чтобы скучно не было. Бродвей не улица — это обычная площадка, затерявшаяся между торговым центром, биржей труда и захолустной гостиницей. «Как, и это есть ваш знаменитый „Брод“?!!» — кричат, смеются гнусные обыватели, тыкая пальцем в 200 метров ограды, несколько лавочек и подъездов. О, как они слепы! «Брод» как географический объект, натурально, представляет из себя не большую ценность, чем мусорный контейнер или лампочка в фонаре. Но контейнер позволяет хотя бы немножко предотвратить загрязнение постапокалиптического пейзажа, успокаивает внутренний Гринпис, тогда как Бродвей собирает на своем теле пустые бутылки из-под дешевого пива, кучу разорванных упаковок от чипсов или сухариков, выбитые зубы, блевотину эстетствующих тинейджеров, скандалы, крики, пьяную брань. Бродвей суть одна большая глобальная санта-барбара и сериал «клубнаэмтиви», но на свежем воздухе и с бюджетом… впрочем, давайте оставим финансовые вопросы в стороне — денег у поэтов андеграунда быть не может по определению. Ну, просто потому что если деньги у него появляются, то остальные сразу ставят клеймо «Sell Out» и гонят взашей. Быть аутсайдером там довольно круто, понимаете, да? Вы меня, вообще, должны хорошо понимать, потому что я тут рассказываю много совсем разных слов, и их количество меня пугает.
Так вот, если вы пока меня понимаете, то должны уже знать, что Бродвей представляет собой просто большую открытую свалку вещей и людей. Сюда, словно повинуясь незримому магниту, стягиваются люди, выделяющиеся из толпы «быдла», как выражаются они сами. Это цветы жизни, настоящее Индиго, поэты подземелья, санитары Земли. Им не до обыденных, приземленных ценностей, вроде работы-учебы-семьи — у них куда более интересные стремления. Им есть что обсудить: человеческая жизнь куда занятнее, чем та же карьера. Они творцы. Каждый из них — индивид, неповторимая личность, наделенная самыми исключительными качествами. Короче говоря, они единственная надежда человечества на лучшую жизнь.
Обычно надежда человечества предпочитает дешевый стильный алкоголь в духе «портвейн „Кавказ“. Бутылка, и ты в горах!». Не мажоры, знают настоящую стоимость вещей. Зачем транжирить деньги, когда можно получить большее за меньшую цену? Курят суровые Saint George и More. Носят одинаковую одежду, подчеркивая свою индивидуальность и принадлежность к какой-нибудь неформальной организации.
На Бродвее в разное время можно было видеть разных людей. Тут, к примеру, лет десять назад было много панков. Потом на смену панкам пришли металлисты. Потом — «альтеры», которых незаметненько сменили эмо. Были растаманы. Были рудбои. Были представители хип-хопа. Правда, их было мало, что, конечно, компенсировалось шириной штанов. Но, на Броде, что не удивительно, никогда не появлялись r’n’b’шники. Ходят, правда, слухи о какой-то гламурной девочке, случайно забредшей на Бродвей. Говорят, тогда все люди затихли и даже повылезали из луж блевотины посмотреть на эту невидаль, которую презирали и внутренне унижали. Девочка же просто прошла мимо, не обратив на непризнанных Индиго никакого внимания. Победный вздох облегчения — прогнали фашиста!
Иными словами, на Бродвее собирилось (да что темнить, собираются и по сей день!) все, что только могло собраться. От людей до ржавых мангалов. Культовое место.
А вот этих ребятишек мы видели впервые. Странный чистый взгляд, все как один пепельные блондины-тире-блондинки. Вроде не грязные, а даже удивительно для Бродвея ухоженные. Чистые темные костюмы-тройки, белые рубашки, галстуки, цилиндры, начищенные ботинки у мальчиков, роскошные вечерние платья, старомодные шляпки и минимум косметики у девушек. Они не пили дешевое пиво или «портишок», но смаковали вина из фужеров. Книги в руках, отсутствие дурных телефонных мелодий (ходят слухи, что эти психи совершенно отказались от мобильной связи!) и прочие прелести жизни. Возникало отчетливое ощущение, будто это какая-то группа туристов из конца девятнадцатого века. Аборигены их сторонились.
Мы сидели на ограде, пили хмельсолод и любовались вечерним Бродом, когда от этой странной группки отделился паренек лет 17 и направился прямиком к нам.
Всезнающий Пирог Облаков тут же сказал, что это новомодное течение «винтаж». «Эти ребята считают, что человечество пошло не по тому пути, по которому следовало бы. Чертов двадцатый век все опошлил, не оставил места творчеству и красоте, но лишь механизировал разум. Они возвращаются к отправной точке с целью сделать мир таким, каким он должен быть. Не мажоры, но предпочитают качество функциональности. Чертовы пост-Индиго, знаете ли. Любят Маяковского, Блока, Есенина. Не любят Пушкина, потому что его любят остальные. Чертовы нигилисты и самоуверенные заносчивые юнцы» — успел просветить Облаков до того, как паренек подошел.
— Как еще могут быть дела в этом Богом забытом мире? Да и знать-то вам незачем. — заявил паренек и отвернулся. — Спасибо за сигарету.
— Что как грубо? — возмутилась Мила.
— Ой, ты смотри, я задел эмо. Иди поплачь, деточка. Подсказать, где продаются бритвочки? Такие, розовенькие с черненьким? — паренек едко засмеялся.
ХЛОП!!!
Паренек схватился за щеку, а Мила, тяжело дыша, развернулась и обиженно пошла прочь. «Я догоню. Сидите тут пока» — Лена побежала вслед за подругой. Так мы с Пирогом остались вдвоем, наблюдая, как вся компания винтажа подходила прямо к нам.
— Что произошло с минуту назад здесь? — спросила высокая девушка с томиком Шекспира в руках.
— Эта сумасбродная эмо дала мне пощечину, Джули! — заверещал парнишка. Винтаж неодобрительно покосились на нас.
— Убирайтесь-ка отсюда подобру-поздорову. — холодным дипломатическим тоном произнесла Джули. — Но у вас есть шанс принести свои глубочайшие извинения Джонатану.
— Слушай, Джонатан! Зачем нахамил ты, просто нахамил подруге нашей ты? — очень похожим голоском пропел Облаков и скинул капюшон с головы.
Джули возмущенно уставилась на Джонатана. Толпа винтажа начала шепотом бурно обсуждать ситуацию.
— Джонатан! Как смел ты хамить девушке, пусть даже и эмо! — старушачьим голосом завозмущалась Джули. По всей видимости, она была самой главной.
— Мила не эмо, просто ей очень нравится их стиль. Что плохого в том, чтобы носить то, что нравится, если даже не пытаешься принадлежать к какому-то кругу? Вон, смотрите, Облаков сидит во фраке и цилиндре, с томиком Гумилева под мышкой, но он никогда не был и не будет винтажем!
Секунду назад тот сидел в кроссовках, слагсах и рэпперском балахончике. Впрочем понять, даже не видя его, как он одет именно в это мгновение, не представляет ни малейшего труда. Пирог всегда выглядит по моменту.
— Ах, у Инбер, / Ах, у Инбер / Что за глазки, что за лоб! / Все глядел бы, все глядел бы / Любовался на нее б! — внезапно, с выражением, плеща эмоциями, зачитал тот.
— Ах, вы знаете Маяковского! — закатила глазки девчушка. — Я его просто обожаю, такой душка был!
— Ты шашкой оловянною взмахни не сгоряча, / Сруби лихую голову до самого плеча… — улыбаясь, я подхватил тему.
Десятисекундное молчание.
— Это чье? — спросило дитя-Индиго. Настала моя пора замолчать и недоверчиво посмотреть на винтаж. Закралось подозрение, пришлось задать наводящий вопрос.
— Ребят, вот тут все говорят, что вы любите литературу Серебряного века. Продолжите? «Это было, когда улыбался / Только мертвый, спокойствию рад. / И ненужным привеском качался / Возле тюрем своих Ленинград».
— Это вроде Ахматова, да? Реквием? — задумчиво спросил Джонатан.
Какая-то девочка встрепенулась, открыла свою книгу и что-то очень активно начала искать. Через минуту она уже продолжила за мной.
— Хватит вам! — оборвал ее Пирог. — Лучше давайте вернемся к нашей подруге. Извиняться будете?
— За то, что пошутил над эмо? Да никогда в жизни! Эмо не достойно даже внимания с нашей стороны! — встал в позу Джонатан, гордо сложив руки на груди и чопорно задрав нос.
— А чем вы лучше-то? — спросил я.
— Мы? Мы не плачем и не режем вены. Нам это не нужно, мы выше этого. Мы рушим, ломаем догмы этого мира потому, что они просто не работают. Мир проживет и без них. Мир будет в сто раз лучше без них! Эмо врут себе, они дешево эпатируют общество лишь для того, чтобы общество обратило на них хоть немножко внимания. Они говорят, что весь мир их обидел, но на самом деле этого не происходит. Эмо сами себе придумывают проблемы и живут в иллюзорном мире! Зачем быть эмо? Нужно трезво представлять мир. Мы, винтаж, отрицаем, презираем вашу систему ценностей. Она надуманная, глупа и даже вредна. Мы знаем, каким должен быть мир. Мы знаем, засчет чего он должен быть построен, мы знаем, что для этого нужно делать. Мы знаем, в отличие от этих дешевых субкультур, как нужно жить. И мы действительно понимаем настоящие человеческие ценности!.. — экспрессивно, но чуточку заученно, затараторила Джули. Она жестикулировала, рубила ладонью воздух, убеждала. Винтаж стояли и кивали, поддакивали и одобрительно покрякивали, иногда апплодируя.
— Девочка, тебе еще восемнадцати нет. — резко обрубил ее Облаков. Он вернулся в свой прежний облик: кроссовки, слагсы, балахон с капюшоном. Капюшон надет, из отверстия для лица торчит только сигарета. Пирог спокоен. Дьявольски спокоен.
— Ну и что?! Вам тоже лет-то не больше! Старше нас всего на 2–3 года, а гонору! А понтов! У самих-то тоже молоко на губах не обсохло, а поучаете! Думаете, что мы хуже понимаем, как жить? Да черта с два! У вас есть шанс, но вы им не пользуетесь! И не сможете воспользоваться! Взрослые глупы, никчемны, они не понимают ровным счетом ничего!!! Да если бы они хоть немножко соображали, то мир бы содержал куда меньше всякой глупости и маразма!
— Ну и что же вы делаете для того, чтобы изменить мир к лучшему? — терпение Облакова в некоторых ситуациях меня поражало. Совершенно нейтральный, даже наплевательский тон. И дикое спокойствие. Только кончик сигареты торчит из капюшона.
Винтаж ответили не сразу, хотя было видно, что разговор завел всех и каждого.
— О, мы ходим в галлереи, изучаем произведения искусства, которые вы уже успели позабыть!!!!!! Да какой там позабыть, вы их даже и не знаете!! Мы читаем книги, обсуждаем!!! Мы думаем над судьбой мира, мы строим планы, мы стараемся жить так, как должны жить, мы… — начал было истерить Джонатан.
— Что-то Милы с Леной долго нет. Пойдем, поищем уже? — на этот раз кончик сигареты указывал прямо на мое лицо.
Мы встали и молча удалились. Правда, Облаков на секунду задержался, чтобы разбить нос Джонатану. И нас никто не преследовал. И даже не кричал вслед. Винтаж выше всего этого!
Версию для печати обновил.
