Письма

Я уже давно перестал удивляться, когда видел Пирога Облакова. Облаков появлялся настолько внезапно, насколько внезапно и исчезал. Появлялся в самых разных образах и обличиях. Например, мы с Леной могли вальяжно прогуливаться по набережной, наблюдать неторопливое течение реки, чаек над водой и манерные кораблики. Вокруг ленивые летние пляжные вскрики, вопли мамаш, лихой детский смех плескающихся ребятишек. Легкий влажный ветерок, шелест листвы и ласковое солнце. Говорить о серьезных вещах не хотелось — дурашливый светский разговор о разных глупостях. Шли рука в руке и улыбались. Улыбался и Облаков, сидящий на ограде в наряде бомжа и смолящий беломорину — он повсюду.

Я заходил в магазин и консультировался с подошедшим консультантом (угадайте, кто). Я расплачивался на кассе с мило улыбающимся Облаковым, платил ему за проезд.

Но чаще всего этот эксцентричный паренек любил являться к нам по вечерам в наряде почтальона. С глупой почтовой сумкой на ремне, значком и стопкой писем в руках, он стучался в нашу дверь, ждал приближающихся шагов и открывал ее с ноги. «Почта!» — кричал Пирог и отдавал нам письмо. Каждый день. А потом разворачивался, подпрыгивал на месте и убегал.

Тихий летний вечер, оранжевое солнце, детские крики во дворе и тишина в доме. Мы собирались и читали письма. Письма были написаны неровным почерком, всякий раз разным, аккуратным, опрятным, немного старушачьим. Особенностью этих писем было то, что они всегда начинались с заключения, продолжались с начала и заканчивались серединой. Самым последним предложением, впрочем, всегда было неизменное «Привет?»

Мы читали эти письма запоем. Каждое письмо — весть из другой земли, осознание того факта, что жизнь не зиждится в квадрате сто на сто километров. Это были письма из Франции, Боливии, Чукотки и даже с острова Пасхи. Каждое письмо — своя история, история жизни одного отдельно взятого человека. Не мемуары, вовсе нет. Они не излагали жизнь от начала до конца, но давали поверхностный обзор того, чего человек добился, чего желал, к чему стремился. Они не давали ответа на вопрос о смысле жизни, но подводили к этой мысли и давали пищу для размышления. Итог жизни? Пожалуй.

Читали письма и обсуждали жизнь, отбрасывали ненужное и обращали внимание на настоящие ценности. Пили Каберне, курили сигареты. Или просто молчали. Молчание — золото. Нам этого хватало.