Dreams that come a thing
«Пирог Облаков», заметка 9
— А вы никогда не задумывались о смысле нашей жизни? — тихим, почти мечтательным голосом спросила Мила.
Минутное молчание.
Мы лежали посреди бескрайнего поля, голова к голове, 4 человека, 4 части света, 4 части креста. Раскинув руки и ноги, устремив взгляд ввысь. Мы лежали на мягкой траве где-то посреди чертовой России. Где именно? Неважно. Это настолько неважно, что не интересно даже нам. Мы ехали 4 дня подряд, повинуясь сиюминутным желаниям лишь для того, чтобы лежать голова к голове посреди нигде, смотря в никуда и беседуя ни о чем. Мы просто лежали и смотрели в ночное безоблачное небо, наблюдали за полной луной, мириадами созвездий. Иногда на небосклоне появлялись силуэты каких-то созданий, которые, махая крыльями, пролетали и исчезали. Нас не интересовало, кто это. Может быть птицы, может быть летучие мыши. А может быть и ангелы? А может быть и ангелы. Все равно.
Нам нравилась тишина летней ночи. Единение с природой, что может быть чудеснее? Завораживающий шелест травы, щекочущий ветер. И деревья. Редкие, отдельные деревья посреди поля днем выглядят инородными, неуклюжими монстрами из детских кошмаров, ошибкой природы и генетики. Белые вороны в сообществе трав и кустов. Но ночью все не так. Ночью они теряют свою нелепость, превращаясь в призрачных стражей, наблюдающих за порядком. Под раскидистыми ветвями чувствуешь себя в самой настоящей безопасности, будто в объятиях матери. От их темного силуэта веет невероятной мощью, неудержимой, неостановимой. Настолько же исполинской, насколько и доброй, всепрощающей и всепоглощающей.
Мы лежали на траве и смотрели прямо в космос, изучали нигде, заглядывали в никуда.
— Мне кажется, что смысл жизни настолько же надуманная, насколько и бесполезная штука. — с неожиданной для него серьезностью в голосе отозвался Рей. — Мы постоянно его ищем, определяем, стремимся. Но проблема в том, что непонятно, куда стремиться-то.
— Еще никто не находил смысла жизни. О нем много пишут, но все это, в сущности, самообман. — отозвался я и вспомнил наши регулярные посиделки в баре с Облаковым.
— Да, да, вот именно! — оживленно продолжил мысль Рей. — Ведь важно не только найти смысл жизни, но и исполнить открывшееся предназначение. А что будет, если исполнить его не сможешь? Ты понял, зачем нужно было проживать свою жалкую растительную жизнь, но умрешь с досадой в душе. Невольно задаешься вопросом, а нужно ли это все было? И кому? И зачем? Или вот еще какая мысль появилась: а нужно ли его вообще знать? Разве не скучно, исполнять свой смысл жизни? Мы ведь живем всего лишь один раз, так не проще ли потратить это время на то, чтобы провести его с максимальным удовольствием? Да, возможно мы так и не исполним предначертанного, но кому, в конце концов, какое дело? Мы жили и нам это нравилось! Вот так я думаю! — Рей прикурил, затянулся один раз и выкинул сигарету.
Мы помолчали еще пару минут. Деревья шелестели листьями, трава разрезала тихий, мягкий, волнообразный, накатывающий звук ветра. Настоящий природный эмбиент, совершенный и неповторимый. Редко, лениво щебетали птицы. Стрекотали сверчки. Тихое жужжание пролетающего жука.
— Ой, смотрите, какая там яркая звезда! — внезапно закричала Мила и начала показывать пальцем куда-то в небосклон. Куда она показывала было совершенно неважно — просто еще один повод посмотреть на открывшуюся картину.
Именно лежа на земле под ночным звездным небом понимаешь, что такое мир, вселенная. Осознаешь, насколько ты мал относительно даже самого малозаметного астероида. Днем все совсем не так — кто-то мазнул голубой краской на высоте метров в пятьсот от земли, пустил затейливые пятна дыма и приделал лампочку. И все, мир под куполом готов, не подавитесь и просите добавки! Почти «Шоу Трумена», но глобальное, всеобъемлющее. Самый большой обман. Но ночью купол расстворяется и ты, лежа на поверхности планеты, готов к старту в самые далекие местечки вселенной, лишь бы только ощутить совершенную, окончательную свободу. Рамки исчезают, остается лишь буйство духа и тяга, абсолютная, незамутненная тяга раскрыться.
Мы посмотрели туда, куда показывает Мила и помолчали. Говорить не хотелось, было достаточно просто быть вместе. Мы все понимали и без слов, самые настоящие друзья, страшная редкость и самая большая ценность.
— У вас бывают вещие сны? — прервала молчание Лена и, помолчав полминуты, продолжила.
— Мне почти каждую ночь снятся разные вещи. Вещи и сны, такие разные, загадочные, мистические, но очень и очень близкие. Всякий раз, когда я просыпаюсь, я понимаю, что это был именно вещий сон. Я не знаю, почему, но всегда, всегда я это осознаю, даже не слишком задумываясь о причинах, либо последствиях. Вещий сон — это как, ммм… как образ, что ли. Я вижу места, вижу ситуации, вижу природу, вижу людей, но не помню, как и почему я оказалась именно там и именно тогда. Я не знаю, что будет дальше, я не знаю, что было до этого, но прекрасно вижу, что происходит именно в тот момент, в будущем. С месяц назад, например, я видела, именно то, что происходит в эту секунду: мы лежим в ночном поле голова к голове посреди нигде и разговариваем. Это такое дежавю, которое возникает заранее, но всегда понятно, что это обязательно случится.
— Вещие сны не пугают, — продолжала Лена, — не отталкивают. Вещи и сны, как же это чудесно! Вещи, которые становятся снами и сны, обретающие материальным вид… Знаете, я иногда записываю такие штуки к себе в тетрадь и еще ни разу не было такого, чтобы сон не сбылся!
— Что тебе снилось в последний раз? — спросил, чуть наклонив голову в ее сторону.
Лена замолчала минуты на две. Даже не видя ее лица, было понятно, что сейчас будет что-то не слишком приятное. Наконец она заговорила.
— Мы все уснем. Нет, не обычный сон, а какой-то мистический, сюрреальный. Мы потихоньку будем засыпать и растворяться. Постепенно будем станем прозрачными, через нас будут проглядывать вещи, другие люди, дома, машины, собаки, кошки и прочие вещи. Будем бледнеть, наши тела потеряют привычный облик, станут аморфными, и наступит такой момент, когда мы и вовсе превратимся в дымку. Но перед этим, в самый последний момент, проснемся. Я не знаю, что будет твориться в наших головах, но мы будем плакать. Мы будем смотреть вокруг, смотреть на этот мир! Мы взлетим на пару километров над Землей и окинем взором ее поверхность, такую знакомую, привычную и родную! Мы будем махать ей рукой и плакать, махать и плакать! Махать не людям, не родным местам, а себе. И это будет вовсе не проявление слабой воли или малодушия, вовсе нет: мы попрощаемся сами с собой, с человеком, рядом с которым были всю жизнь, но который ее проспал. А потом просто исчезнем.
— А там, на Земле ничего не изменится, — тихим голосом продолжала Лена. — люди будут влюбляться, будут ходить в театры, покупать на рынке овощи и фрукты. Они будут делать новых людей, будут убивать уже существующих и осквернять память усопших. И никто не вспомнит о нас. И никто потом не вспомнит о них.
Лена замолчала, говорить не хотелось никому. Мы просто тихо смотрели в ночное летнее небо, лежа посреди нигде, чувствуя, как что-то происходит с нашими жизнями.
Тут вагон и тележка всяких орфографических и пунктуационных, но править лень, честно говоря. Потом займусь, когда буду переписывать этот набросок.
Извиняюсь, что вышли такие накладки с неработающим сайтом. Ну, форсмажор чистой воды.
Кстати, официальным саундтреком заметки нужно считать Bosch’s With You — Птица Спит
